Реклама на сайте Всі Суми: (0542) 77-04-78 vsisumy@gmail.com

Посвящение в Мастера

ПЮрЕ, литературный проект
Guest 24 февраля 2012 в 16:16
...Катарина была на высоте блаженства, Ходасевич слегка постанывал под ней. Однако то, что она сейчас делала с ним, вряд ли можно было назвать занятием любовью с любовью. По-спортивному легко и ритмично она поднимала ляжки над распятым Вадькиным пахом, но ровно настолько, чтобы взлететь на вершину его, прямо сказать, охреневшего Эвереста - ни миллиметром выше! - и снова с наслаждением вернуться к его влажному подножию. Грудь ее двумя большими белыми облаками проносилась над опустошенными, будто высохшие озера, Вадькиными глазами. Дыхание Катарины было ровным, что только подтверждало ее прекрасную спортивную подготовку. Казалось, этому никогда не будет конца. Девушка, не нарушая ритма, продолжала поучать Ходасевича:

- Не надо гневить муз, Ходасевич! Накличешь беду! Разозлишь Диониса, заступника муз. Знаешь, как Дионис поступил со своим двоюродным братом Пенфеем, когда тот вздумал ему перечить?.. Бог растерзал Пенфея, как дикую лань, руками его собственной матери - фиванской царицы Агавы! В экстазе та приняла сына за жертвенное животное... Но неужели ты не знаешь, как плохо кончил Ликург? Ты, кстати, не собираешься кончать?.. Ликург - отпрыск эдонских царей! Подобно Пенфею, Ликург осмелился выступить против виноградной вакханалии Диониса. И что же?.. Угадай с трех раз, что с ним стало! Верно! За упрямство, за отступничество Ликург поплатился головой! Дионис лишил царевича разума, а потом Ликурга затоптали любимые лошади!

Катарина так резво подскочила на Ходасевиче, что едва не вырвала “с корнем” его член. Ходасевич аж взвыл! Рванул в бешенстве правой рукой - но петля лишь острей впилась ему в запястье. Ходасевич с ужасом почувствовал, как от резкого его телодвижения под ним выпрямляется глиняный член... Катарина, как ни в чем не бывало, продолжила:

- Музы - девки тоже были не промах! Сами кого хошь могли развести! Однажды один фракийский плейбой по имени Фамирид вздумал соперничать с музами. Сладкоголосый красавчик, с быстрыми, чувственными пальцами, с закрытыми глазами безошибочно находивший любую эрогенную точку кифары - этот зазнайка вконец оборзел! Сечешь, Ходасевич? Забил музыкальную стрелку музам этот поганец, Фамирид, его мать!.. Мол, если я вас обыграю, б...ди геликонские, то поимею каждую из вас. Ну а если вы, на огорчение Зевсу, обскачите меня - берите всего на усладу! Понравится - еще приходите... Музы, разумеется, победили, пришли к самолюбцу лишь однажды... и отняли у юного Фамирида голубой взгляд и золотой голос. Ослепили, короче, плейбоя и чуть не зарезали... А красивый черт был! Я недавно видела его во сне: глаза - голубика, ягодицы - закачаешься! Это он, Фамирид, фракийский развратник, стал зачинщиком однополой любви! Еще когда был зряч и певуч, соблазнил юного Гиакинфа и трахнул! Как моя глиняная кукла - тебя! Тебя! Тебя!..

Катарина шумно, с безобразно-счастливой гримасой кончила и упала, придавив Ходасевича могильной плитой. Раскаленной, отчего-то подумалось Вадьке, огнем преисподней. А Вадькиному солдату - все нипочем, он остался стоять по стойке “смирно”, даже и не думая разряжать ружье... Улегшись с левого бока, Катарина, спеша куда-то, задышала в ухо Ходасевичу. Пламенная патока слов ее, проникнув сквозь ушное отверстие, вмиг затопила Вадькин желудок и печень, добралась до сердца и грозила сварить ум. “Черт с ними, музами!..”- дышала стряпуха огня...

...Эх, Катарина, Катарина! Какая ж ты ненасытная! Нет чтобы полежать с ним подольше, бок о бок, подышать ему в ухо, вдохнуть хоть капельку надежды, что не все стервы дряни, кровопийцы и с камнем в душе! Что и среди сволочей в юбке есть хорошие люди, теплые и отзывчивые, то есть способные быть твоим эхом в трудную минуту... Эх, Катарина! Стерва ты! Поимела его, Вадькин, не только х.., но и непутевую душу! Душу, угодившую в блестящую паутину твоих, Катарина, бредней. Ну что ты скачешь на нем, как последняя б..? Он все одно никогда не кончит...

Катарина усердно трудилась, отрабатывая, наверное, одной ей известный план. Может, она хотела просто затрахать Вадима, отвлекая его от мыслей об этом, как медсестра шлепком от укола, россказнями об эфимерном вдохновении?

Ходасевичу вдруг стало наплевать на все, что делала с ним и, может, собиралась еще сделать эта женщина. В какой-то миг, наступление которого он прозевал, Вадьке даже перестало казаться, что трахает его вовсе не волчица матка, а мозг-хищник, по роковому стечению обстоятельств оказавшийся между ног Катарины. “У умной женщины ненормально смещенный центр тяжести!” - даже этот, наверное, вечность назад родившийся пассаж не трогал больше Ходасевича. Он вдруг почувствовал себя ужасно счастливым. До Ходасевича наконец дошло: сейчас он кончит!..

Ходасевич лежал с закрытыми глазами. Минуту, или две, или... а фиг его знает, сколько времени назад, он испытал легкость, сравнимую с ощущением падения во сне. Его нюх улавливал горьковатые запахи полыни и чего-то еще, чему сейчас Вадька не мог найти определения, но был железно уверен: нечто на вкус было соленым. Будто морем веяло ему в лицо, будто далекой водой, будто ветром, неземным ветром, гонимым на него уставшим, потным ангелом...

Когда Ходасевич открыл глаза, то увидел в своих ногах крошечную девушку, Дюймовочку с узким разрезом глаз. Вьетнамская Дюймовочка по имени Вансуан осторожно обмывала ему пах. “Брысь!” - он брезгливо оттолкнул девушку и, когда та, не оборачиваясь, прошла сквозь колышущуюся стену, подумал о том, что, по-видимому, это финал. Руки были свободны, на душе и в паху - пустота. Вадька, как бог, спустился с простыни-неба, нагнулся ко второй простыни, безжалостно обезглавил глиняного Диониса и, занеся его одноглазую голову над собой, трепещущий от жажды, вылил в рот остатки вермута. Тут же в глазах опять потемнело, кто-то невидимый резко потянул за руку в темноту, и Ходасевич, потеряв равновесие, во второй  раз не в силах противостоять искушению, поджал ноги и поплыл, поплыл обратно туда, откуда только что, казалось, вынесло его сознание...

*9*

Ходасевич проснулся от нестерпимой жажды. Лежа на животе, очнулся в комнате, в которой неясно было, где верх, где низ, откуда приходит солнце и куда ведет дверь, синим пятном маячащая за изголовьем низенькой и необыкновенно жесткой кровати. Бока и плечи ныли, будто Ходасевич спал на каменном полу.

Свет струился жалким, сумеречным, но, Вадька отчего-то был уверен, это были сумерки дня, а не ночи. Ходасевич пошарил взглядом: ни чайника на стуле, ни банки, ни даже стакана с отстатками вчерашнего чая. Ни самого колченогого стула! Повсюду были развешаны, накиданы груды чей-то одежды. Вроде и одежда не та... От взгляда на ее меховую, синтепоновую и еще черт знает какую подкладку, подстежку, изнанку - Вадькина жажда стала еще резче. Он рванул дверь, обитую изнутри синей клеенкой, и поспешил прочь - в черный пахнущий сыростью и женщинами коридор. Как он здесь оказался? Но жажда отвлекла от всех прочих мыслей, капризным ребенком требуя одного: “Утоли меня!”

Пройдя, нет, буквально пробежав несколько шагов, Ходасевич заметил бутылку, тусклым маячком блеснувшую ему из углубления в стене. “Значит, где-то рядом лестница...” Взбежав по лестнице, откинув с грохотом люк, Вадька вновь оказался на знакомой узкой площадке. Чердачное окно уже не было квадратом Малевича, светилось доброжелательным светом нового дня. Правда, пространство, освещаемое оконцем, было крошечным - на большей части площадки по-прежнему царил полумрак. Под ноги попалось вялое яблоко. То самое, ночное. На свету оно показалось Ходасевичу мерзким - и следа не осталось от ночного очарования! Тьфу! С нескрываемым неудовольствием Вадька терся перед дверью, ведущей в ритуальную комнату. Дверь была заперта. В сердцах Вадька пару раз пнул ее ногой, выругался, постоял, тупо соображая, что ж теперь делать, и хотел было уже отправиться восвояси... Как вдруг его взгляд пересекся с косой дымчатой полоской, стелившейся понизу и едва заметной на границе света, тихо лившегося из оконца, и полумрака. Дымчатый свет сочился из-под второй двери, находившейся шагах в пяти слева от запертой. “Что за черт?” Соседняя дверь была чуть приоткрыта внутрь. Не долго думая, Вадька толкнул ее и громко позвал, в первый момент не решившись ступить в черный проем, жидко освещенный слабенькой лампочкой: “Катарина! Ты здесь?” - “Тише! Тише! - тут же раздраженно зашикали на него из темноты.- Закройте сейчас же дверь или проходите! Катарина скоро будет”.

Половицы, как это часто бывает в подобных случаях, громко скрипели, за карликовым коридорчиком, в котором плавал тусклый электрический свет, начиналось темное, судя даже по нечетким очертаниям стен сбоку, довольно просторное помещение. Стена напротив входа светилась ровным молочным светом, точно экран только что выключенного телевизора. Вот по молочной стене проскользили большие тени и в комнате раздался приглушенный ропот. Когда глаза привыкли к темноте, Ходасевич смог различить расставленные в правильном порядке стулья и с дюжину голов, обращенных лицом к светящейся стене. Вадька прошел вперед, при этом наступил кому-то на ногу, выслушал тихие проклятия и наконец сел на свободный стул. И только отсюда Ходасевич разглядел, что молочная стена вовсе и не стена, а экран, на котором крутили немое кино. Вот те на!

Изображение было расплывчатым, сюжет эротичным: двое, лежа в постели, занимались любовью... “Черт! Там та комната! Там я трахался с Катариной!” - Ходасевич едва не вскрикнул, когда до него дошло, что перед ним не киношный экран, а прозрачная ткань или пленка. Открытие это лишь подогрело интерес Ходасевича к тому, что происходило за по сути условной, толщиной в десятые доли миллиметра, преградой. Вожделенное зрелище подглядывать за любовниками! Нет ничего слаще, чем блюдо из живых спаривающихся тел!

...Она, соскочив с кровати, присела и поднялась уже с каким-то круглым предметом размером с крупную голову. Поднесла его ко рту и принялась пить. Пила недолго, потом - Ходасевич даже привстал, чтобы лучше видеть - наклонилась над любовником... и вдруг безжалостно выплюнула ему в лицо темную струю. Он зашелся в кашле, резко оторвал от подушки голову - длинные волосы его рассыпались, как черные искры,- и двинул правым плечом, собираясь, видимо, ударить ее, но рука, как собака на цепи, замерла, натянув веревку. Другим концом веревка была привязана к стойке кровати. На верху высокой стойки пугливо мигала свеча.

“Вот сука! - возмутился про себя Ходасевич.- Она точь-в-точь повторяет Катарину!.. Постой... это что же?.. И за мной так наблюдали?! Вот эти козлы?!” - Ходасевич резко оглядел комнату, в которой находился, оглядел свирепым и одновременно оскорбленным взглядом. Ему показалось, что границы помещения, изъеденные полумраком, подобно краям ткани, трахнутым молью,- колышутся. И на фоне этого жуткого, сводящего с ума колыхания Ходасевич увидел вдруг Тома. “Черт! Этот самодовольный боров все видел! Как меня имела эта эрудированная дрянь!.. Ну, Катарина, убью!”

Вадька, как ужаленный, взвился со стула и, грубо отпихнув какую-то дамочку, тут же завопившую не своим голосом, буцнув чей-то пластиковый дипломат, от удара об пол издавший хлесткий, как выстрел, звук, не целясь разбив чужой барсеткой хилую лампочку над входом в “домашний кинотеатр”, вылетел пулей на лестницу. Съехал по перилам вниз, разорвав брючину, огляделся - ничего не увидел глазами, подернутыми пеленой ненависти, и понесся, опустив голову, как озлобленный бычок, по коридору. Бац! - не успел пробежать и тридцати шагов, как из темных закоулков дома, прямо под ярким светильником с подрагивающей, как от тика, раскаленной спиралью, на него вышел тореадор. Смельчак обнаглел до такой степени, что с головы до колен... нет, значительно выше колен облачился в красную тряпку. Той красной тряпкой, при более близком рассмотрении, оказалось дорогое вечернее платье Катарины. Оно заметно стало короче, девушка явно его обкорнала. Платье так эффектно обтягивало ее материализовавшиеся достоинства, что, казалось, еще секунда - и тугая девичья плоть разорвет в клочья тонкую ткань. В этот момент Ходасевич понял, почему особо сексуальных женщин называют бомбами. Но вида не подал, что готов погибнуть под ее осколками. Напротив, тут же перешел в наступление.

- Ах ты порнозвезда выискалась! Да еще с философскими наклонностями! - Ходасевич, едва сдерживая гнев, прижал Катарину к стенке.- Забила мне мозги байками про греков с их одержимыми музами, а потом, дрянь такая, давай насмехаться при людях!.. Я был в той комнате, Катарина! Я все видел, все! Как за прозрачной стеной занимаются любовью!.. Тот, как и я, не подозревал, что за ним наблюдают десятки глаз. Эти бесстыжие, похотливые люди!.. Тебя, значит, возбуждает... вдохновляет чужой позор и твой собственный? Так мне наплевать на твой позор! Но меня ты не смела выставлять, как свою говняную керамику!..

- О чем это ты, Вадим? - холодно оборвала Катарина.- Веди себя прилично! Ты вчера явно перебрал. Так впредь не забывай - ты у меня в гостях!

- Что-о?! Вести себя прилично?! Ну, дрянь!.. - рассудок Ходасевича вконец помутился. Вадька замахнулся, собираясь дать Катарине пощечину, но девушка ловко увернулась, Вадькина рука понапрасну рассекла воздух над ее волшебной прической, а сам Ходасевич, потеряв равновесие, врезался головой в стену, неожиданно оказавшуюся тонкой фанерной перегородкой.

*10*

Пробив стену, как подстреленный гангстер в сериале “Полиция Лос-Анджелеса”, Ходасевич ввалился в незнакомую комнату и рухнул во что-то сырое, холодное, чей запах ему был до боли знаком. “Глина!” - догадался Ходасевич. Глина залепила ему глаза, нос и рот. Вытершись рукавом, Вадька увидел прямо перед собой гончарный круг с маховым колесом внизу, на круге - кусок глины, еще минуту назад обещавший стать горшком или вазой. На глине отчетливо виднелся отпечаток Вадькиного носа. Из-за гончарного круга молча, грозно набычившись, поднялся голый по пояс Том.

- Вот это встреча! Том! А ты-то что здесь делаешь?! Ты же только что был в кинозале!

Том, вывалив живот на круг, видимо для того, чтобы придать телу должную устойчивость, все так же молча, зато не размахиваясь, врезал Ходасевичу по физиономии.

Ударом Вадьку развернуло на 180 градусов, словно специально для того, чтобы он снова упал лицом в месиво из глины. Черт! Вадьку пронзила острая боль, когда он плюхнулся в холодную глину - этот идиот Том, кажется, сломал ему нос! Ползая с закрытыми глазами, Ходасевич наткнулся на ведро с водой. Жадно прильнул, сделал глоток-другой горьковатой водицы, с отвращением выплюнул, умылся - боль еще острей резанула его, будто на месте носа вбили деревянный клин.

Когда открыл глаза, увидел, что в комнате он один - Тома и след простыл. “Ну и ну! Том - гончар! Кто бы мог подумать!..”- Ходасевич покачал головой. Из разбитого носа закапала кровь. Следы крови Вадька обнаружил и в ящике с глиной, в которую только что влетел.

Пошатываясь, морщась от боли в переносице, прижимая к ней носовой платок, Ходасевич обошел небольшую комнату, знакомясь с ее содержимым: “Гончарный круг, ящик с глиной, ведро... А вон там что? Ага, еще один ящик!” Второй ящик почти доверху был тоже наполнен глиной. Ходасевич зачерпнул из него - глина была белой и мягкой,- слепил небольшой, размером с кошачью голову, мячик, потом, сам не зная зачем, вздумал сравнить с глиной в первом ящике. “Должна же быть какая-то разница! Какой смысл столько одинаковой глины держать?..” Интуиция Ходасевича не обманула - глина в первом ящике оказалась темней, с бурым оттенком и намного жестче. “Разве из такой что-нибудь путевое слепишь?” На темной глине то тут, то там чернели пятна засохшей Вадькиной крови.

Ходасевич, перебрасывая из руки в руку глиняный мячик, вернулся к гончарному кругу. Недолго смотрел на него, потом решился. Ожил круг. Из-под Вадькиных пальцев выходило что-то замысловатое, случайное, порождение скорее боли, чем вдохновения. Но Ходасевич не успел придать новорожденному даже грубой формы. Раздался сильный удар, из стены, расположенной под прямым углом к тому месту, которое совсем недавно проломил Ходасевич, брызнули во все стороны куски фанеры, и в тот же миг, возникнув в центре фонтана осколков, в комнату упал человек. Он рухнул прямо на гончарный круг, погребя под своей физиономией нерожденное Вадькино искусство. Комья глины разлетелись из-под звучно шмякнувшей о круг головы незнакомца, некоторые угодили на Вадькин свитер и брюки. Ходасевич пришел в ярость - схватив мужчину за длинные волосы, несколько раз ударил лицом о гончарный круг. Незнакомец вздрогнул, попытался даже привстать, но уже в следующую секунду, после сильного удара о камень, подозрительно обмяк и уронил голову в глиняное месиво.

Вадька, скинув незнакомца на пол, осторожно перевернул его на спину и, глянув на его расквашенную физиономию, удивленно присвистнул: “Ох и ни хрена себе!” Ходасевич вдруг узнал в бедолаге мужчину, занимавшегося любовью за прозрачной стеной, на той же чертовой кровати, на которой до него трахался прилюдно сам Ходасевич. Вадька заметил в черных, перепачканных в глине и крови длинных волосах незнакомца (сейчас Ходасевич напрягал свою память, пытаясь вспомнить, где раньше встречал этого человека) снежный, точно седой, клок.

Тогда, сидя в импровизированном домашнем театре, Ходасевич наблюдал позор этого человека, сейчас был виновником его... Нет, только не это! Ходасевич в страхе попятился от убитого или лежащего без сознания человека, когда одна деталь привлекла его внимание настолько, что он, поборов страх, вновь приблизился к кругу и склонился над ним. Вадька не в силах был объяснить себе одну вещь, так поразившую его: часть светлой глины, залитой кровью незнакомца, вдруг потемнела. Отломив комочек изменившейся в цвете глины, Ходасевич попытался размять его - глина стала значительно жестче. “Прямо как та, из первого ящика... Кстати, когда я упал - я хорошо помню,- то обрызгал кровью тот ящик. Следовательно... Что из этого следует? - лихорадочно соображал Ходасевич.- Да пока ничего особенного. Ну, темнеет глина от попадания в нее крови, ну, менются ее свойства - что из этого?”

Ходасевич все-таки сравнил глину из первого ящика и ту, что лежала на круге,- глины и в самом деле были очень похожи по цвету и жесткости. Но какой-то определенный вывод Вадька не спешил делать. В конце концов, никаких особых свойств он в темной глине так и не обнаружил.

*11*

Было четверть шестого вечера. Ходасевич посмотрел на время, уже когда выходил из странного дома. Удивительно, что, оказывается, у Вадьки были часы - в доме он совершенно о них позабыл. Выходя из сеней, Ходасевич не удержался и зацепил взглядом нацарапаную на стене духовную аксиому: “Я есьм Путь и Истина и Жизнь”. Кажется, только сейчас Вадька начинал понимать ее смысл - сейчас, когда покидал обитель языческих богов и место жертвоприношений. “Путь от греха к греху - вот она, жизнь! - подумал Ходасевич.- Жизнь без греха - разве это жизнь? А истина, наверное, в раскаянии, а не в бескомпромиссном воздержании”.


 1    2    3    4    5    6    7    8    9    
12
Комментариев
0
Просмотров
4047
Комментировать статью могут только зарегистрированные пользователи. Пожалуйста, войдите или зарегистрируйтесь.